Это ведь целая экономическая философия. Шринкфляция. Какое мерзкое слово

Человек стоит в супермаркете у полки с сыром. В руках — маленький, почти невесомый треугольник в вакуумной упаковке. Он смотрит на ценник, затем переводит взгляд на вес нетто. Достает из корзины пачку сливочного масла и банку кофе. Говорит вполголока, обращаясь то ли к товару, то к самому себе

— Триста сорок девять рублей.

Раньше за эти деньги я мог взять полкило хорошей «Российской». Настоящей, жирной, чтобы нож шел туго, а дырки были крупными. Смотрю сюда… Сто восемьдесят граммов. Сто! Восемьдесят! Раньше это называлось «двухсотка», ее брали детям на бутерброды в школу. Теперь это называется «премиальный формат для гурманов». Гурманов чего? Бумаги? Вы что туда намешали, воздух по цене трюфелей?

(Берет пачку масла)

А ты, родное… Ты же масло. Символ стабильности. Крестьянский продукт. Было двести грамм — стало сто восемьдесят. Потом было сто шестьдесят. Я моргнул — вы отрезали еще двадцать. Скоро оно будет продаваться поштучно, как таблетки от жадности. Одна таблетка — один тонкий пластик размером с визитку. Ценник при этом переписываете раз в неделю, краска на принтере небось дороже самого жира обходится.

Вы думаете, мы не замечаем? Мы просто молчим. У нас ипотека висит, кредит за машину капает, коммуналка растет быстрее этажей в человейниках на окраине. Нам некогда стоять с калькулятором у каждой полки и высчитывать удельную стоимость грамма. Но глаз-то цепляется. Рука помнит тяжесть.

Я помню эту банку кофе. Она была увесистая, стеклянная, в ней было двести пятьдесят граммов. Звук зерен внутри был глухой, солидный. Сейчас она пластиковая, звенит как погремушка. Вес — девяносто пять грамм. Девяносто пять! Это жменька. На три турки сварить, если гостей нет. А цена осталась той же, что за старую четвертькилограммовую банку. Вы меня обманываете или себя успокаиваете? Решили, что средний класс теперь питается святым духом и маркетинговыми слоганами про «интенсивный вкус»?

(С силой сжимает пальцами мягкую упаковку майонеза, выдавливая лишний воздух)

Это ведь целая экономическая философия. Шринкфляция. Какое мерзкое слово. Звучит как диагноз. Болезнь сжатия. Экономика съеживается, скукоживается, но делает вид, что цветет. Вы уменьшаете всё: гречку сыплете в пакеты по четыреста грамм вместо девятисот, молоко льете в литровые бутылки, которые раньше были полуторалитровыми, стиральный порошок разбавляете солью так, что коробка становится картонной пустышкой.

И самое подлое — дизайн. Пока мозг считывает знакомую яркую этикетку, рука уже кладет товар в корзину. Мозг спит, потому что он устал после двенадцатичасовой смены. Он верит картинке. А дома, когда разрезаешь этот плотный пакет, там оказывается дно-шпион. Толстое, фальшивое, съедающее треть объема.

(Ставит сыр и масло обратно на полку. Берет самый дешевый кусок развесного творога в простой пленке)

К черту. К черту ваш премиальный формат. Я лучше возьму вот этот творог. Он некрасивый. Он лежит в мутной сыворотке. Упаковка у него похожа на больничную капельницу. В нем нет золотых надписей. Зато здесь честные триста грамм. И я точно знаю, что съем их, а не ваши оплаченные надежды и рекламные бюджеты.

Знаете, в чем разница между нами? Когда мне перестает хватать денег, я перестаю покупать лишнее. Я ужимаюсь. А когда вам перестает хватать прибыли, вы берете ножницы и отрезаете кусок от моей еды. Только помните: бесконечно резать нельзя. Однажды покупатель посмотрит на вашу красивую коробку весом в пятьдесят грамм, сравнит ее со своим пустеющим кошельком… и купит вместо нее мешок картошки. И тогда ваша красивая упаковка останется стоять на полке вечным памятником собственной хитрости.